История йошкаролинца, отправившегося в ряды ополченцев в Луганск

Йошкаролинец Сергей добровольцем три месяца провел в рядах ополчения в Луганске

Вернувшись в Марий Эл, Сергей рассказал, что творилось у него на глазах:

— Жил обычной жизнью: работал, отдыхал, устраивал личную жизнь — все было хорошо, — рассказывает Сергей (на верхнем фото слева). — У меня простая гражданская позиция: патриотом надо быть. Бытовой такой патриотизм — выполнять свой долг. Когда в Украине события начались, сначала смотрел, как на цирк. Когда начал в подоплеке разбираться — понял, к власти нацисты приходят.

История йошкаролинца, отправившегося в ряды ополченцев в Луганск.

В командировке в мае смотрели вечером телевизор, новости Одессы показывали все каналы. И вдруг вижу — там сжигают людей. Меня всегда интересовала история второй мировой войны, и тут я понял, что нацисты приходят к власти. И я поехал помогать людям. Не стремился участвовать в боях, просто нужно помочь там, где не хватает людей. Здесь играет роль человеческое воспитание: раз защитник, должен защищать.

Местных ополченцев там мало, многие бежали. Товарищ из Луганска рассказывал о таксисте, горячо сочувствовавшем ополчению, он  хранит дома камуфляж на победу, но сам не может на передовую — у него мама.  А у нас мам нет? У меня — нет, у него — нет? Мои родители до сих пор и не знают, что я там был, я решил их просто не волновать, предупредил только друзей. А один луганский парень, когда признался своим родителям, что идет в ряды ополченцев, сказал им: «А что вы хотели? Вы меня так воспитали»

По дороге в Москву познакомился еще с несколькими парнями, собирающимися туда же. Из Москвы выезжали уже вшестером: 3 русских из Латвии, парень из Воронежа, я и еще один йошкаролинец. Ребята из Латвии ехали мстить: там идет борьба с русской культурой. До Украины с нами ехала немецкая журналистка.

Это был шок: из тихой, мирной жизни ты сразу оказываешься буквально на войне. На въезде в Луганск пейзаж, как из голливудского фильма про апокалипсис. Покинутый город, людей не видно, в центре города «зушки» — зенитные установки, на «Уралах» стоят, в небо направлены. Развороченные дома, воронки — ощущение сюрреализма. Страшная картина.

Несколько раз обратно хотел повернуть: неизвестность пугает. Когда из дома выезжал, почему-то не думал об этом. Понял, что на войне, когда в машину подсел парень с двумя автоматами, для водителя и себя — сопровождение. На следующий день нас распределили, провели тест на психологическую устойчивость и приняли в ряды вооруженных сил ЛНР. 

В моем подразделении были ребята из Тюмени, Находки, Красноярска, Питера. Пришлось проводить с ними беседу на тему географического положения Йошкар-Олы. Жили, как одна семья: инженеры, милиционеры, шахтеры, учителя, уголовники в прошлом, — люди разного достатка. Вот менеджеров не видел. На передовой нет склок: если ты не испугался, не сбежал —  то не важно, кем ты был раньше. Выполнил задачи — молодец. В ополчении процентов 5 девушек: в основном работники столовой, штабные, журналисты, есть и снайперы. Им тяжелее переносить нагрузки, нам —  их гибель. Да и мужчины требуют меньше обеспечения.

Как проходит день на войне

— Складывается определенный образ жизни: ночью — в карауле, днем отсып и служба. Утром переждал обстрел, ждешь еще минут 10. Если тихо, пошел, зубы почистил. Потом опять обстрел. Сидишь, думаешь: пробьет блиндаж или нет. Надеешься, что нет. Чаще не попадает. Пошел завтракать — обстрел. Переждал. Пошел мыться — тревога. Сырой, в одних штанах, в разгрузке и с автоматом бежишь на позицию — снова грязный. Иногда во время обстрела делал короткие записи на телефон, получилось что-то вроде дневника. Ожидание, что в любой момент могут убить.

Товарищ высчитывал вероятность попадания в него снаряда. Он так мило все это делал, по его выкладкам выходило, что не попадут. Многие молились, «в окопах нет атеистов» -— это истина. Во что угодно поверишь, лишь бы верить в шанс, остаться живым. Без шуток учишься слушать воздух: мины свистят, «карандаши» «Града» издают резкий вой, снаряды шелестят. На передовой никто не бегает, все ходят тихо, слушают. Постепенно начинаешь слышать, откуда летит, и шансы выжить повышаются в разы. У некоторых психика не выдерживает, во время обстрела начинается истерика. С такими тяжелее всего под обстрелом. Мы говорили: «крыша потекла», тоже вид боевых потерь.

Однажды нас 9 человек положили в высокую траву без лопат, окапываться было нечем. Приказ был — остановить  колонну танков одноразовыми гранатометами. А ребята не умеют ими пользоваться, они инструкцию при лунном свете читали. 7 часов лежали там, смерти ждали. Товарищ, здоровый такой парень, пауков боялся всю жизнь. Лежим, а по его руке паук ползет. Тут  он понял, какая глупость этот паучок.  Все по полочкам раскладывается, все проблемы такая ерунда, на самом деле! Атака так и не состоялась, их колонну наши накрыли зенитной установкой «Град» прямо перед нами метрах в двухстах, ад кромешный был. Один товарищ называл «Град» «иголочками божьими». На этом поле какая-то часть меня осталась.

В начале октября наступило затишье, и я решил, что могу уехать. Свой долг я выполнил. Когда вернулся в нормальную жизнь, все казалось странным — почему все такие медленные? Постоянно все мысли о тех, кто сейчас там. Хочется туда вернуться, потому что там остались боевые товарищи. Возможно, я снова уеду в Луганск.

А в Йошкар-Оле парень получил ножевое ранение, спасая подругу от ее мужа.